Одиночный и Единый: Беседа с Кьеркегором

I. Мыс Гильбьерг-Ховед

На мысе Гильбьерг-Ховед (Gilbjerg Hoved), самой северной точке острова Зеландия, Сёрена Кьеркегора посетили мысли, ставшие фундаментом его философии. 1 августа 1835 года в Гиллелейе, в возрасте 22 лет, он написал в своем дневнике:

Сейчас, спустя почти 200 лет, находясь на том же самом месте, дыша тем же самым морским холодным воздухом, всматриваясь в безбрежные северные воды пролива Каттегат, я заключаю:

Кьеркегор в своей гениальности более чем на 50 лет опередил западную мысль, осознав, что личный опыт является для человека центром его жизни. Он активно иронизировал над претензией любого человека или института выдавать субъективное за объективное.

Кьеркегор провозглашал, что жизнь человека состоит из его собственных переживаний, которые формируются его отношением к происходящему. И что эти переживания нельзя описать логически, опровергнуть или доказать, их нельзя познать рационально. Таким образом, он пришел к тому, что жизнь человека по сути иррациональна и объективного в ней быть не может. Жизнь - это страсть, а не логика. И Кьеркегор был полон этой страсти!

Страсть, желание - это энергия жизни. Она подобна свету, что проходит через калейдоскоп наших убеждений, создавая удивительную мозаику нашей жизни.

Кьеркегор видел это. Он осознавал себя как уникально существующего и что его существование определяется его собственными смыслами. Но даже он оставался внутри калейдоскопа своих глубинных убеждений, принимая их как данности Жизни.

Нося в себе эти краеугольные камни, он оказался в той же ситуации, над которой иронизировал в отношении других философов. Он поверил, что его страдания и философия жизни носят фундаментальный характер. Это находит отражение в его дневниках, где он недоумевает, почему другие не разделяют его глубоких переживаний:

Но действительно ли существуют такие данности, от которых “должны рыдать камни”? Верно ли, что удел каждого - это проживать экзистенциальную тревогу, отчаяние, потерянность и страдания?

Долгое время я сам так считал. Я проживал страдания Кьеркегора. Я проходил через бессмысленность, потерянность, тотальное одиночество и экзистенциальное отчаяние и тоже приходил к абсурду.

II. Обращение во внутрь

Мне казалось, что это объективная Реальность, данности существования. По мере взросления я обнаружил, что это не данности, а следствия моих личных убеждений. И что именно они, а не события жизни сами по себе, формируют мой жизненный опыт, делая меня счастливым или несчастным. (1)

Далее продолжительное время через психотерапию, интроспекцию и рефлексию я разворачивал в себе эти убеждения, переводя их из бессознательного в осознаваемое. В этом процессе я обнаружил, что эти представления пришли ко мне не ниоткуда, они достались мне “по наследству” от той культуры, в которой я вырос. И что я сам могу выбрать иные! (2)

Так я занялся сознательной перестройкой своего мировоззрения. Сложнее всего мне давалась работа с убеждениями относительно себя, своей идентичности. В первую очередь - из-за огромного объема внутренней боли и подавленных чувств, которые я долгое время удерживал подальше от своего сознания.

Это было сложно и болезненно. Я раз за разом соприкасался со своей самой глубокой правдой внутри себя, своими самыми искренними ощущениями. Но чем больше я погружался в себя, чем больше соприкасался со своими страданиями, тем легче мне становилось. Они словно постепенно разряжались, трансформировались в некую другую энергию. Мне становилось легче чувствовать себя, потому что уже было не так больно. Со временем я начал замечать, что от негативных чувств - гнева, страха, вины, стыда - я перехожу к позитивным - состраданию, мягкости, принятию, умиротворению и даже благодарности. (3)

Вместе с новыми чувствами стали меняться и мои убеждения. Я работал над собой на двух плоскостях: на уровне ума я переосмысливал то, во что я верю, чтобы это точнее отражало мою внутреннюю правду. А на уровне сердца я устанавливал контакт со своими чувствами, проживая и трансформируя внутреннюю боль.

Сердце, что было закрыто от боли, открывалось и становилось мягче. Я чувствовал себя счастливее, жизнь наполнялась новыми смыслами. Объем страданий еще был большим, но не вызывал отчаяния. Наоборот, страдания для меня стали инструментом внутренней правды - там, где было больно, там я видел себя настоящего и использовал такие моменты для контакта с собой на уровне сердца. (4)

Но со временем я ощутил, что дошел до границ рационально познаваемого мира. За 7+ лет я изучил и попробовал очень многое из того, что предлагали мне естественные науки, психология и философия. Я даже пошел дальше и принял чувства и ценности, выходящие за рамки прагматики и формальных систем человеческого знания. Это обогатило мой мир, но этого было недостаточно для истинного самоопределения. Для уверенного ответа на вопрос о том, кто я. Я все еще чувствовал, что упускаю что-то чрезвычайно важное.

III. Шаг за пределы

Я стоял на самой его границе, возможно, так же, как Кьеркегор стоял физически на мысе Гильбьерг-Ховед. Стоя на самом краю. Вся земля позади истоптана, все тропинки пройдены. Дальше - море. Его брызги уже орошают мое лицо - тонкое наитие, самые глубокие чувства в моменты созерцания и погружений в свое сердце. И тут я решаю сделать всего один шаг вперед. Не зная, что там, в воде. Отпуская твердую землю под своими ногами. Я признаю - земли больше недостаточно. При всем внешнем благополучии, всех своих знаниях и навыках - я растерян. Я в тупике. Этого все еще недостаточно. Я недостаточен. Пустота остается. Могу ли я хоть когда-то ощутить истинную наполненность? Существует ли такая вещь, как Истина? Может ли моя пустота стать полнотой? Вот я заношу ногу и делаю шаг. Совершенно наивно, совершенно искренне я произношу слова: “Бог, если ты есть, направь меня на путь истинный. Я запутался. Мне нужна помощь”. И… Тишина. Ничего не происходит. Я ложусь спать.

На следующий день я по своему обыкновению погрузился вглубь себя на уровень сердца. В тот день я задавал всего один вопрос - чего я хочу? В чем мое настоящее желание? (5) И я услышал сам себя - мое самое глубокое желание любить и быть любимым. В этот момент я ощутил совершенно новое переживание, которое я до этого не испытывал. Оно зажглось как маленький огонек внутри меня, и я ощутил себя маленькой частичкой, оторванной от своего родного места, но с четким осознанием, что я обязательно вернусь домой. (6) И тогда я внутренне допустил - что если я есть душа, частичка Бога, и дом - это Бог? Как только я принял это допущение, я ощутил себя бесконечно маленьким перед бесконечно большим и мой мир перевернулся - я ощутил неисчерпаемую безусловную любовь, направленную на меня, я ощутил себя абсолютно прозрачным для нее. И далее не осталось ни меня как бесконечно маленького, ни Бога как бесконечно большого. Любовь заполнила все, и не было ничего, кроме любви. Я почувствовал себя Дома. Это ощущалось как вспоминание и распознавание того, что было всегда. И это было Бог.

Это глубочайшее духовное переживание, самое ошеломительное в моей жизни, стало откровением. Я был ошеломлен. Я был изумлен. (7) Я не мог этого предвидеть. Я стоял на обрыве перед морем. Я сделал шаг. И вместо того, чтобы утонуть, я пошел по воде. Произошло то, что рационально было невозможным, но вера размером с горчичное зерно (Мф. 17:20, Лк. 17:6) сделала это возможным. Это был тот самый прыжок веры, который описывает Кьеркегор - переход из рационального в иррациональное. В моем случае это был даже не прыжок, это был шаг. И этого было достаточно. Потому что по ту сторону оказалась не пустота, а живая, сияющая полнота, откликнувшаяся тысячекратно. Это был живой контакт двух сердец, а на пике переживания - их полное единство. И весь мир ожил, одухотворился. Жизнь обрела полноту, я обрел целостность. Я пережил глубинное счастье, к которому я так стремился. (8)

После этого мои старые представления о себе и мире ослабли. Пережив опыт за их пределами, я увидел их как иллюзии. Потому что реальность, которую они создавали, оказалась для меня не окончательной. Окончательной реальностью для меня оказалась та, с которой я встретился, совершив прыжок веры. (9)

Далее последовал период капитального разрушения моего старого “я” и создания нового. И снова это было болезненно. Новое было качественно отлично старому. Через пару недель вдохновение любви рассеялось, и я ощутил сильнейший контраст. Ту же пустоту, что раньше, только теперь с воспоминанием об альтернативе. Я почувствовал себя как теленок, которого оторвали от материнского вымени, лишив молока. Наступил период разлуки и горевания длиной в несколько месяцев. Я чувствовал себя оставленным, покинутым. (10)

Я не хотел жить по-старому, но не понимал, как жить по-новому, как жить духовно. Я пытался найти пути в религиозной литературе. Трансцендентный опыт помог мне мгновенно понять многое из написанного, но мой ум спотыкался о многочисленные противоречия различных толкований и разных традиций. У меня не получалось соединить все это воедино.

Единственное, что у меня оставалось - это вера. Вера в то, что это возможно. Потому что это уже случалось для меня. И когда я сфокусировал все свое намерение на том, что это обязательно случится, если я об этом попрошу, я снова обратился к Богу с той же просьбой. И тогда я очень быстро стал натыкаться на информацию из совершенно разных мест, фрагменты складывались в единую картину. И снова узнавание - вот оно! Я наконец собрал непротиворечивое мировоззрение, которое отражает мое откровение и отвечает на мои вопросы о духовной жизни.

Это стало моим самым высоким пониманием, лучше всего выражающим мою внутреннюю истину. И я стал создавать себя и свой опыт по этому новому образу и подобию(11). Я снова стал проживать полную и красивую любовь. Но теперь в моей жизни она существует не как эпизодические землетрясения, а как свет… Источником которого являюсь я сам.

Сейчас я вижу, какие представления приводят к страданиям, а какие - к счастью. Какие основаны на страхе, а какие - на любви. Я имею опыт обоих, и сейчас наконец творю свои переживания самостоятельно через решение и выбор того, во что я верю. Ибо знаю, что вера создает мой опыт. И я выбираю ту веру, те представления, опыт которых точнее отражает мое самое высокое понимание того, кто я есть. (12) Описать это можно следующим образом:

IV. Мифология страданий

Кьеркегор действительно отчаянно мучился в той жизни (существовании), которая является порождением его базовых убеждений. Настолько сильно, что его сознание было само по себе невыносимо:

На каких основаниях держится этот мир, полный одиночества и страданий?

Кьеркегор родился в крайне религиозной семье. Отец Кьеркегора носил в себе глубокое чувство вины и верил, что его семья проклята за то, что он в детстве проклял Бога. В этом духе «осужденности до всякого поступка» он и воспитывал своего сына, сформировав в нем чувство безусловной вины и греховности перед Богом. По мере взросления, изучения философии и теологии чувство вины Кьеркегора переросло в чувство долга, и после он продолжил строить свои отношения с Богом на этой основе.

Существуют представления, ведущие к страданию (13). Их я вижу у Кьеркегора. Они же передались мне по наследству. На них же построена человеческая культура, в особенности западная. Кьеркегора я выбрал для рассмотрения не случайно - в нем я узнаю себя до того, как мое существование преобразилось опытом божественного. И в нем я узнаю собирательный образ западной мысли, ее теологии и философии.

Теперь рассмотрим каждое из представлений подробно. Как они проявляются в человеческой культуре и как проживались мной и Кьеркегором. Иногда я буду называть их иллюзиями, и это не случайно. Любое представление, за рамки которого мы выходим в момент расширения сознания, начинает восприниматься нами как ограниченное, неточное или неверное. И те представления, что будут описаны ниже, стали таковыми и для меня после переживания опыта за их пределами. Я ясно увидел, что они не существуют сами по себе, а создаются и поддерживаются нашим умом.

Это наши собственные конструкты. Но тем не менее, опыт, порождаемый ими, ощущается нами вполне реально. Это важное различие - наш опыт реален для нас всегда, даже когда наши представления о Реальности неполны. И чем шире наши представления, тем шире наш опыт. Тем больше наша реальность вмещает Реальность вообще. Но начинается все с опыта того, чем я в Реальности не являюсь.

Нужда

Первое, что во мне появляется как ощущение, отличное от того, кто я есть в Действительности, - это ощущение собственной неполноты. Я вдруг начинаю считать, что мне что-то нужно, что просто быть недостаточно. Я вдруг поверил, что я не есть то, что я есть - что моя “естность” меньше, чем она есть в Действительности. А следовательно, я не могу быть удовлетворенным и счастливым таким, какой я есть. Более того, для жизни мне тоже становится вдруг что-то нужно. Теперь, когда я и моя жизнь не полны как есть, я не могу просто жить, я не могу просто быть. Жизнь становится выживанием, а я вместо самодостаточного - самовыживающим.

Теперь мне нужно заботиться о том, чтобы удовлетворять свои нужды. На самом глубоком, порой не всегда осознаваемом уровне присутствует чувство неполноценности и неудовлетворенности: собой, другими людьми и жизнью в целом. Я живу императивом - мне обязательно нужно быть кем-то, иначе я никто!

Даже когда я сытый, здоровый, в комфорте, у меня появляется тревога. Эта тревога, вызванная верой в собственную неполноту, страх “никтовости”. Эта тревога запускает поиск того, что мне еще не хватает. И я нахожу! Всегда нахожу. И снова испытываю неудовлетворенность, пока не получу это. А когда получаю, кратко радуюсь, пока снова не начинаю тревожиться, и так без конца. Потому что такова сама природа незавершенности - стремиться к полноте, но никогда не достигать ее.

У Кьеркегора это прошито тонкой нитью через всю его философию: на эстетической стадии нужда в удовольствиях(14), после чего на этической стадии потребность в долге и дисциплине(15) и, наконец, на религиозной - потребность в Боге, которую Кьеркегор оценивает как высшую (16). И тем не менее, само базовое представление нужды Кьеркегором принимается как объективная данность человеческого существования.

Чтобы увидеть яснее, как это проявляется в его внутреннем мире, снова вернемся к окрестностям мыса Гильбьерг-Ховед, в этот раз в рыбацкую деревушку Гиллелейе, где Кьеркегор проходил свою инициацию взросления вдали от семейного гнезда. Там, в своих одиноких прибрежных прогулках, рождались следующие строки, в которых в поэтической форме выражена глубина и сила этой нужды:

Это не просто тоска по внутренней живой истине. Здесь эта тоска, это внутреннее стремление, направленность жизни каждого к своей сердцевине, к душе, окрашена верой в колоссальную нуждаемость. Верой, которая порождает внутри огромный вакуум, требующий заполнения. Вакуум, который не заполнить ни удовольствиями, ни моральным долгом. С которым остается только сосуществовать через слепую веру как смирение с абсурдом данного существования.

Но в какой-то момент, по мере углубления в свои переживания, что-то во мне просыпается. (17) Сначала как легкое наитие, но со временем светящееся все ярче и ярче. Что это за свет? Это надежда? Откуда эта уверенность, что может быть иначе? Я не знаю. Я не могу это объяснить. Но я точно знаю, что оно есть. Это становится намерением, потом твердой верой. А потом, однажды, вспышка, озарение. И я ощущаю - Я Есть, и этого достаточно! (18)

Провал

Но все же, когда я верю, что мне что-то нужно, я начинаю пытаться восполнить нужду. И это не всегда получается. И даже когда получается, слишком быстро появляется новая. Так я начинаю верить в возможность потерпеть неудачу в своем стремлении. Это порождает страх. То, что раньше было фоновой тревогой, становится ужасом. Я МОГУ ПОТЕРПЕТЬ НЕУДАЧУ! Я могу проиграть окончательно. Я могу навечно остаться неполноценным - никем.

И я зажат между неудовлетворенностью нужды и страхом провала. Первое толкает к действию, второе останавливает. Появляется риск. Жить становится рискованно, жизнь превращается в непрекращающуюся драму.

Кьеркегор верил, что только при таком риске выбор становится подлинным. Представление о неудаче принимается им как данность существования. Без возможности провала Кьеркегор чувствует, что страдания теряют свой вес. На это он пойти не готов - они образуют его идентичность, страдания являются смыслообразующим каркасом его мира. Сознательно или нет, Кьеркегор продолжает режиссировать свою жизнь в драматическом жанре:

Но со временем этот сценарий мне пресыщается. Я устаю судить себя категорией неудачи. И тогда я обнаруживаю, что все критерии внешние, так или иначе перенятые мной извне. И дальше, даже если я сам задаю их, я понимаю их относительность. Я обращаю свой взор на мир без оценки и вижу: сама Жизнь содержит успех в самой себе, просто по факту своего осуществления. Я смотрю на растущие сосны и не вижу в них никакой неудачи - ни в высоких, ни в низких. Я смотрю на клумбы цветов, уже завядших и еще цветущих, и даже не распустившихся, и всех их вижу совершенными такими, какие они есть здесь и сейчас. Я осознаю: мир до моих суждений о нем успешен и совершенен сам в себе. И наконец, я смотрю на себя без суждений и вижу то же самое! Совершенство процесса становится данностью моего существования.

Отделенность

А когда не становится, я начинаю ощущать, что поражение невозможно само по себе. Что нужен кто-то или что-то, кому или чему я проигрываю. Я ощущаю, что для провала нужна альтернатива успеху, нечто, что существовало бы помимо того, что уже есть. И так в моем сознании возникает разделение: добро и зло, победа или поражение, успех или неудача, жизнь и смерть, я и не я. Я начинаю верить в свою отделенность от Жизни, я начинаю верить в не-Жизнь. Появляется страх смерти, небытия. (19) И если смерть - это тотальная отделенность от Жизни, то такая же отделенность себя от не-себя снаружи, от других - это одиночество.

Но одиночества мне было мало. Бессознательно или нет, но я решил пережить отделенность на максимум. Вместе с тем, как я отделил и дистанцировал себя от других, я отделил себя от себя, увидел не-себя внутри. Я поделил себя на части и посчитал их не собой, а чем-то другим, инородным. Я отрицал те аспекты себя, что мне не нравились, и сопротивлялся им. Я не доверял себе, я отрицал себя. Настолько сильно это было, что я не чувствовал ни себя, ни Жизнь - словно жил за стеклом, в своей внутренней отрешенности. Острый ум стал моим главным помощником по поддержанию этого стекла, мне было легко вообразить себя таким образом.

У Кьеркегора тоже был острый ум. Его представление об отделенности было не менее сильным, чем мое. Отделение себя от Жизни прослеживается в его работах “Понятие греха” и “Болезнь к смерти”, описанное как разрыв/пропасть между конечным и бесконечным, человеческим и божественным:

Помимо отчужденности от Бога и друг друга, он ощущал острую личную изолированность и невозможность быть понятым, из чего он выводит тезис о том, что мы не способны понять субъективный мир друг друга в принципе. Эти переживания были его реальностью, как раньше были и моей:

Кажущаяся непреодолимая пропасть между собой и другими также приводит к чувству инаковости, ощущению себя “исключением” или “белой вороной”:

Кьеркегор, так же, как и я, не только отделил себя от Жизни и от других, но и отделил себя от себя, породив внутреннюю отделенность. Им это обозначается как отчаяние - глубинное переживание отсутствия собственной целостности.

Такое самоисключение порождает острую обособленность, но также дает возможность всецело ощутить свою индивидуальность. Без отделения себя от Целого с Ним невозможно вступить в отношения, равно как и в отношения друг с другом. Я как субъект начинаюсь там, где как субъект заканчивается другой, даже если эти границы суть конструкции моего ума. Поэтому и отношения с самим собой тоже начинаются с потери целостности - это делает возможным вычленить каждый из своих аспектов для их подробного рассмотрения и проживания.

Такова природа ума - выделение из Целого. И пока я остаюсь в рамках рационального (ratio - доля, отношение), я всегда буду находиться в мире долей и отношений(20).

Пройдя по нескольку раз по всем дорожкам ума, рассмотрев мир рационального во всех возможных вариациях, я понимаю, что он исчерпан. Опыт вычленения, разделения, фрагментирования себя и мира вокруг меня не позволяет мне ощутить свою целостность. Сколько бы связей и отношений я не выстраивал своим умом, это не равно опыту Тотальности, это все еще лишь ее конечные аспекты.(21)

И даже если я не осознаю этого, где-то в глубине себя я чувствую, что есть мир за пределами, что дальнейшее расширение возможно. Оставив рациональность, следуя лишь своему самому глубокому чувству, я словами обращаюсь к Богу именно так, как я искренне чувствую. Этим обращением я признаю свою ограниченность и существование Большего. Я делаю то, что Кьеркегор провозглашает лекарством от отчаяния -  прыжок веры:

И на следующий день, когда я вновь погружаюсь в себя, я проживаю трансценденцию как переживание бескрайней безусловной любви. На пике переживания все границы растворяются и остается только Любовь - переживание тотального Единства.(22)        

С этой позиции отделенность из данности становится выбором. И я выбираю верить в Единство.

Нехватка

Кроме тех случаев, когда не выбираю. И тогда я думаю следующее: если Жизнь фрагментирована, то, значит, у меня может не быть доступа к другим ее фрагментам, в потребность в которых я верю. Мне может не хватить, нет, мне уже не хватает того, что мне нужно! Теперь я не просто выживаю, но выживаю в мире, где всего не хватает. При таких условиях главной силой жизни для меня становится инстинкт выживания. Я даже считаю, что люди объединяются не по любви, а ради выживания и более успешной конкуренции с другими. Постоянная конкуренция становится необходимостью, ведь на всех всего не хватит. Я точно это знаю, потому что мне не хватает!

А не хватает мне многого: времени, денег, способностей. Внимания, признания, уважения. Всего, что я увижу, что есть у другого, но нет у меня, и вот, мне уже этого не хватает. (23) Живущий представлением отделенности, я был эффективным устройством по превращению изобилия Жизни в личную нехватку. Это сопровождается переживаниями страха, скупости, гнева, зависти и даже ревности. И чем сильнее я ощущаю нехватку, тем ярче палитра перечисленных чувств.

В сознании Кьеркегора представление нехватки присутствует как краеугольный камень человеческого существа - это вакуум, следствие разрыва (веры в отделенность) между человеком (конечным началом) и тем, кем он стремится стать - вечным началом, Абсолютом. По Кьеркегору получается Homo sapiens (человек рациональный), тянущийся к Homo deus (человеку божественному) без возможности своими силами преодолеть этот разрыв, ведь разница между конечным и бесконечным неисчислима. Она не количественная, а качественная.

Следовательно, сколько бы чего ни было сделано, все это есть исчисляемое и конечное, к вечности не приводящее. Таков вывод, абсолютно логичный вывод, вытекающий из веры в отделенность, неудачу, потребность и нехватку.

И самое лучшее, на что, исходя из данных убеждений, можно надеяться, - это осознать себя как несоединяемое напряжение этих противоположностей. Любящий иронию и использующий ее для принятия своего существования Кьеркегор называет такую позицию напряжения, внутренней неразрешимой противоречивости датским словом Hvile - покой.

Единственное, что поддерживает его в этой позиции, - это вера, что даже несмотря на отделенность от Бога, связь с ним все равно возможна. Посредством веры человек все равно может находиться с Богом в отношении, что для человека означает быть в истинном отношении с самим собой. Такое отношение Кьеркегор называет Основанием или Самостью. Здесь Кьеркегор творчески пользуется представлением отделенности, чтобы, ощущая свою полную ограниченность и отграниченность (в его терминах это будет Den Enkelte, единичный) от Бытия, вступить с ним в искренние и полноценные отношения:

И здесь он поступил гениально, ведь при полном отказе от представления об отделенности невозможно ощутить себя единичным, а значит, невозможно и вступить в полноценные отношения. Вся проблема начинается там, где разделенность из творческого инструмента превращается в причину и данность моего существования. А с данностями ничего не поделаешь, они такие, какие есть. Итак, я из свободного творца превращаюсь в заложника своих верований, забывшего, что сам построил свою тюрьму.

И больше всего в этой тюрьме мне не хватало любви. Осознать этот дефицит было для меня сложнее всего. Это было настолько глубоким, настолько болезненным фактом моей реальности, что соприкоснуться с ним было равносильно тому, чтобы совершить над собой распятие. И, тем не менее, я пришел именно к этому. Этот шаг потребовал огромной внутренней честности и принятия своей уязвимости.

И еще сложнее было видеть, что это не нужда, а желание. Глубинное и искреннее, то, которое двигает все в моем теле. То, которое пусть и опосредованно, приводит в движение всю мою жизнь. И фокусируясь на нем, я начинаю замечать, что любовь из желания становится переживанием, когда я непосредственно ее выражаю, когда я люблю… Я обнаруживаю себя источником того, в чем воображал нехватку. И чем больше я источаю, тем большим обладаю. (24) Изобилие становится новой данностью моего существования.

Требование

Когда я живу из ощущения внутренней полноты, я ни к чему не обязан. Подобно тому, как родник ключевой воды бьет струей от избыточности, я живу чистым желанием и спонтанным выражением своей природы - творчески, игриво, свободно и радостно. В ином случае моя жизнь отягощается необходимостью заполнять внутреннюю пустоту. Спонтанное выражение подменяется действиями, нацеленными на конкретные результаты, чтобы получить то, чего не хватает. И чтобы гарантировать получение, я начинаю требовать. Мое желание обрастает ожиданиями, и я начинаю создавать или перенимать правила, по которым, как мне кажется, я должен добиться этих конкретных вещей.

Конечно, далеко не все типы недостатка и способы их покрытия мне известны, поэтому я просто перенимаю многие из них от других людей. Так я начинаю чувствовать, что я живу не бесцельно, что я решаю важные задачи, что я ответственный/моральный/хороший или еще какой-то. Я заполняю свою жизнь целями, обязательствами, требованиями и правилами не только для того, чтобы моя жизнь обрела смысл, но и чтобы не чувствовать своей собственной “никтовости”. И в какой-то степени это работает. Я идентифицирую себя со своей профессией, социальной ролью друга / родителя / партнера / или кем угодно, в зависимости от того, каким ожиданиям конкретной роли я соответствую.

В сознании Кьеркегора требование приняло форму долга. Это было следствием наследуемого от отца чувства безусловной повинности, которое по мере взросления переросло в ощущение, что есть нечто фундаментальное, что “я должен делать”. Так долг у Кьеркегора становится двигателем человека на этической стадии. Далее через долг он осмысляет взаимоотношения с Богом на религиозной стадии, а также использует долг как ключевое понятие даже для осмысления любви в своих поздних работах:

Таким образом, Кьеркегор заворачивает свободу любить в форму обязательства, ведь только в этой обертке она, по Кьеркегору, обретает устойчивость. И это не случайность. Ведь мы способны быть с Богом лишь в таких взаимоотношениях, в каких мы способны быть с другими и с самими собой.

Для Кьеркегора фигурой Бога долгое время был его отец. Отец породил его физически, отец дал ему мораль и базовые убеждения: нужда, нехватка, отделенность, вера в провал. От отца исходили все требования и правила. А осуждение закреплялось наказанием за их несоблюдение. Поэтому такова и была известная Кьеркегору любовь - требовательная, осуждающая, обусловленная… Что и стало основой его взаимоотношений с Богом и осмыслением природы любви как долга, в котором он пытался придать ей опору. Возможно, так же, как когда-то он пытался придать любви устойчивость в своих отношениях с отцом.

И все вроде бы неплохо, кроме того, что при таком существовании внутренняя пустота остается. Недостаточность никогда не восполняется полностью. Всегда присутствует какая-то тревога - “чего-то не хватает”. И моя тревога обостряется, как только я останавливаюсь. Поэтому ни в коем случае нельзя останавливаться. Надо делать еще больше, стараться лучше. Тогда я точно заполню эту пустоту… Из Human being я превратился в human doing.

И я очень интенсивно проживал себя как human doing. Я умудрился превратить требование в личный смысл, а его удовлетворение в источник ценности. Я определил продуктивность как высшую ценность, как способ заполнить эту глубокую неудовлетворенность. Эффективность стала критерием жизни. И все же это не сделало меня счастливым. Этого даже не хватало, чтобы придать жизни достаточный смысл.

Живя внутренним требованием, я продолжал чувствовать, что упускаю что-то важное. Откуда происходят эти требования? - спрашивал я себя. В процессе такого самоисследования я увидел их как не свои. А еще позже увидел, что я сам в какой-то момент принял не свое за свое, как свои данности. И раз я сам их выбрал, это значит, что я могу их не выбирать. Но это оказалось непросто. Внутренне погружаясь в состояния, где требования обострялись, я решил ничего не делать и… просто быть. Я словно входил в горящий костер и спокойно сидел там, пока языки пламени сжигали все то, что было на мне, но не было мной. Каждый ожог я проживал раз за разом по-новому и безоценочно, без суждений, с ощущением “Я Есть”. И вдруг я осознал, что Я Есть, и мне хорошо, даже когда требования не выполняются. И мой жизненный опыт снова преобразился.

Осуждение

Однако вне осознания своей полноты, где я живу требованиями и ожиданиями, я питаю их осуждением. Осуждение помогает мне поддерживать их остроту и силу и рисует точную картинку того, что будет в случае их невыполнения. Причем как при невыполнении того, что я требую от себя, так и при невыполнении того, что я требую от других. И я даже могу пойти еще дальше и осудить Жизнь за то, что она не соответствует моим ожиданиям.

В ситуации, когда я ожидаю чего-то извне и это не происходит, я попадаю в очень интересное состояние - позицию жертвы и агрессора, в которой я живу установкой “мне должны”. Осознаю я это или нет, но это становится моим базовым состоянием при построении любых взаимоотношений - с собой, с другими, с Миром в целом - таково следствие требования и осуждения.

В моей жизни это проявлялось в ощущении подавленных чувств стыда и вины. Если, как мне казалось, я делал что-то вопреки правилам или морали, я ощущал себя виноватым. Вина маскировалась под тревогу и ответственность. А чувство стыда было настолько неприятным, что долгое время я его просто не осознавал. Зато с легкостью осуждал других за то, за что внутри себя уже априори чувствовал себя осужденным. Меня злило в других то поведение, совершив которое сам, я бы испытал чувство стыда. Таким образом, раздражением и гневом на других я пытался защититься от своих вины и стыда, вызванных принятой и глубоко осевшей верой в существование осуждения.

Презумпция осужденности была не только моей данностью, но и Кьеркегора. Он был осужден еще до рождения. Его отец верил, что Бог проклял его вместе со всем родом и ни один из его потомков не доживет до 34 лет. Это тотальное осуждение было передано Кьеркегору, и он верил в него настолько, что был шокирован, когда не умер в этом возрасте. Осуждение нашло отражение и в его дневниках:

С родового, врожденного осуждения произошел переход к осуждению личностному:

И спустя 16 лет чувство продолжило интернализироваться и только усилилось, став выводом всей его жизни:

Осуждение создавало так много страдания в моей жизни, что я очень быстро смог поверить в то, что оно не является для меня истиной. Однако с самого детства этот яд глубоко пропитал мою психику. И одного только осмысления было недостаточно. Нужно было серьезное лекарство. И таким лекарством для меня стала безусловная любовь. Только когда я почувствовал себя абсолютно принятым и любимым во всей своей полноте, я смог трансцендировать осуждение. И после продолжил практиковать то же отношение к другим, осознавая наше единство. (25)

С другой стороны, если осуждение так сильно, что прямой опыт любви становится невозможным, то тогда я реализую понимание иллюзии разделенности на практике внутри себя: я вспоминаю, что осуждение это творение моего ума и радикально принимаю и проживаю его со всеми сопровождающими чувствами, вместо того, чтобы сопротивляться ему. Если принятие тотально, то дистанция между я-осужденным и я-осуждающим сокращается до нуля, в результате чего остается только цельное единое сознание и мой опыт естественно преобразуется.

Из сознания единства очень легко выпасть, когда задеваются те части моей психики, в которых хранится больше всего личной боли. Когда те или иные ситуации ассоциативно напоминают о том, где мне было больно, эту боль становится очень трудно принять и мое сознание разделяется. Боль в первую очередь вызвана верой, что то, в чем меня осуждают может быть реально. Чем больнее мне допустить, что это может быть обо мне, тем более я чувствую себя осужденным и тем больше мне хочется защищаться. Я начинаю осуждать в ответ и цикл замыкается.

Выход из этой петли происходит, когда я принимаю ту часть себя которая подсвечивается осуждением другого человека. Я принимаю себя таким, каким другой человек меня осуждает, и только тогда, и не раньше, происходит мое освобождение.  Принятие исцеляет и открывает возможность к подлинной трансформации: только приняв что-то я могу это отпустить. И тогда боль уходит, а с ней и всякая необходимость защищаться. Сознание заново обретает единство, я - умиротворение.

Обусловленность

Именно вера в обусловленную любовь, в обусловленность как таковую, делает осуждение возможным. В моей жизни появляется множество “если”, которые становятся условиями любви и блага, и самой Жизни. И, конечно, если в обмен на “если” я получаю любовь, то когда мне нечего предложить, я получаю обратное - осуждение. А когда не получаю, щедро одариваю себя сам, потому что меня этому научили и потому что я верю, что есть условия, требующие исполнения.

Во взаимоотношениях с другими обусловленность проявлялась у меня в том, что на первое место я ставил выгоду и руководствовался прагматизмом - я даю тебе что-то в обмен на что-то другое, и ничего не делаю просто так. Вообще не стоит делать ничего просто так, даже для себя.

Живя этим представлением, я доходил до того, что если не видел весомой причины к действию или не мог эту причину придумать, то не испытывал желания что-то делать в принципе. Мне всегда нужен был какой-то результат, сам по себе процесс жизни мной не ощущался как имеющий ценность. Это приводило к ощущению пустоты и бессмысленности существования, ведь не всегда можно было найти стоящую причину. И это приводило к апатии и частым депрессиям.

В мире Кьеркегора обусловленность, подобно паутине, окутывала все его идеи: долг, необходимость, судьба, решение и даже свобода. Свобода для него - это то, что должно быть построено из материала обусловленности. Он верил, что Жизнь и Природа обусловлены. А поскольку он также верил в отдельность от Жизни или Творца от творения, он считал, что человек испытывает глубокую тревогу от столкновения обусловленного (природного) и безусловного (духовного) начала внутри себя. И только в синтезе обоих, в этом постоянном, полностью неинтегрируемом напряжении, он и видит свободу человека. Без этого Кьеркегор не видит возможности для того, чтобы в принципе могло разворачиваться существование человека как человека.

Поскольку обусловленность являлась самой структурой, без которой весь его мир бы развалился, ее противоположность - чистое необусловленное бытие - вызывала у Кьеркегора страх, который он сам описывал как “головокружение от свободы”.

Но свобода вызывает головокружение только тогда, когда я верю в возможность ошибки, плохого выбора, провала. Особенно когда я религиозен и верю в вечное посмертное осуждение - ад. Но даже если я не религиозен, представление о провале так или иначе обретает форму страха невозвратных потерь. И тогда свобода пугает. Причем пугает как возможность акта, так и возможность бездействия, ибо и то, и другое - выбор. С потенциально бесконечным риском.

Когда же я не верю в неудачу, то сам выбираю выйти за рамки обусловленности. Ведь тогда свобода очищается от рисков. Она становится настоящей свободой - спонтанным радостным творением и самовыражением. Ярче всего я ощутил это осознав, что я могу делать или получать что-то просто так. И я даже могу любить и быть любимым просто так. Что и как я даю, то и так я и получаю. Мир един. Иллюзия - считать, что я могу жить в принятии, осуждая. Чувствовать себя богатым, экономя. Творить мир, творя жестокость. Жить в безусловной любви, выставляя условия другим.

И как только я благословляю жизнь, в ней не остается проклятий. Стоит мне выразить благодарность, как ощущу себя благом. Ибо не скудеет рука дающего (Притч. 22:9, Притчи 28:27). Такова жизнь за пределами обусловленности, нехватки и нужды. В единстве с самим собой и Тем, что из себя представляет Жизнь.

Превосходство

Если же я остаюсь в пределах обусловленности, я замечаю, что не все выполняют условия одинаково. А кто-то даже не знает тех условий, которые знаю я. Поскольку я воображаю, что выполнение условий дает преимущества, я начинаю верить в превосходство тех, кто их знает и выполняет. И, конечно, если есть превосходство, есть и второсортность. И в зависимости от условий, я определяю себя то в первую, то во вторую категорию и делаю то же самое по отношению к другим.

Условиями, через которые свое превосходство проживает Кьеркегор, являются его высокие интеллектуальные способности. Он это осознает, видит, что они выше, чем у других. И это делает его еще более одиноким. Ведь вера в отделенность вкупе с верой в превосходство порождает исключительность - невозможность быть “вписанным” куда бы то ни было.

Превосходство порождает ущербность как обратную сторону той же монеты. И в тех аспектах, в которых Кьеркегор не видит своего превосходства в сравнении с другими, он ощущает свою ущербность.

Тем не менее в зрелом возрасте он осознает и артикулирует превосходство как иллюзию. Что никто не выше и не ниже в объективном смысле, что даже вопрос о сравнении, не говоря уже об измерении человеческой ценности в цифрах, невозможен:

Я использовал веру в обусловленность для того, чтобы обосновать и ощутить превосходство в тех аспектах своей жизни, где мои условия, как мне казалось, отличались в лучшую сторону. К примеру, я использовал свою любознательность, чтобы получать как можно больше знаний и потом упиваться ими, считая в этом аспекте себя лучше других. Но бывало и наоборот, когда я считал кого-то лучше себя. Это порождало ощущение зависти, а иногда и стремление обесценить другого, чтобы защитить веру в собственное превосходство. Ведь превосходство возможно только тогда, когда один лучше другого. Оно исключает всякое равенство.

А без равенства невозможна настоящая близость. Невозможна любовь. Веря в превосходство, я никогда не смогу по-настоящему уравнять себя в ценности и в достоинстве с другим. По сути, я никогда не смогу увидеть ни свою настоящую ценность, ни настоящую ценность другого. Превосходство ослепляет меня, я смотрю на все через кривое зеркало. (26)

Я замечаю, какую пропасть создает представление о превосходстве между мной и другими. Я замечаю, что оно держится на убеждении о “радикальных” различиях, что, по сути, является иной версией веры в отделенность. И я начинаю вглядываться в себя и других. Я начинаю вглядываться в других как в самого себя. И я узнаю! Я узнаю в других себя! Да что там в других - я обретаю способность в камне видеть нашу общность. Такой взгляд объединяет - нет разделения, нет фундаментальных ценностных различий в нашем бытии, нет обесценивания и превосходства. Кривое зеркало становится ровным.

Неведение

Живу я в мире кривых зеркал или ровных, мой опыт жизни будет совершенно разным. Я могу представить, и я имею в виду по-настоящему вообразить и поверить во что-то, что не является тем, чем оно является в действительности. Моя вера ложится на все, с чем я вступаю в отношения. И чем дольше эти отношения деформированы, чем дольше я пребываю в мире кривых зеркал, тем больше я понимаю, что вообще ничего не понимаю. И со временем я могу дойти до отчаяния и начать считать, что понять что-либо вообще невозможно. Я могу начать верить в неведение.

В мире, где существует неведение, не на что опереться - все относительно. В таком мире я вообще перестаю во что-либо верить, ибо не могу быть уверен ни в чем. Ни в каких ценностях, ни в каких знаниях и ни в каких убеждениях. Сконструированные и перенятые представления о нужде, отделенности, провале и многие другие сплетаются в моем сознании в комок неразрешимых противоречий. Следуя этому пути, я дохожу до абсурда. Объяснить это невозможно, понять это невозможно, разрешить это невозможно. Остается только принять, что мир таков, каков он есть, со всеми его страданиями и моими ограничениями.

И на какое-то время мне удается удерживать себя в этой позиции. Но неудовлетворенность никуда не девается. Я словно путник пустыни, бродящий под палящим солнцем, голодный и обездоленный, где все оазисы суть миражи, а любое утешение временно, иллюзорно.

То же можно сказать и о Кьеркегоре. Живя постоянными парадоксами и неразрешимыми противоречиями своих базовых убеждений, он с достаточно раннего возраста принял позицию того, что его Жизнь не может быть объективно познана. Он критиковал всякие попытки такого познания, активно прибегал к иронии и абсурду, чтобы примириться с непознаваемостью Жизни. Он чувствовал себя потерянным, дезориентированным, особенно в юношестве. В своем дневнике он писал:

В более зрелом возрасте на основе представления о незнании он рассуждает более глобально о Жизни в целом:

Далее, чтобы примириться с убежденностью в незнании, он возводит его в ранг добродетели, достижения зрелости:

Для меня жизнь в абсурде была позицией огромного внутреннего напряжения. В глубине себя я отказываюсь принимать, что Реальность устроена именно так. Я не мог понять, откуда эта внутренняя уверенность, но она никогда меня не покидала, даже в самые темные моменты моей жизни. И эта сила призывала меня продолжать стремиться к истине. Я активно использовал переживание незнания как инструмент познания. (27)

Долгое время я искал понимание во внешнем мире, изучал науки и получал знания о мире и самом себе. Не как о живом субъекте, а скорее как об объекте познания. Не находя удовлетворения в этих знаниях, я все больше и больше направлял внимание вовнутрь. Сначала перейдя к психологии и психотерапии, а после - к простому самонаблюдению и углублению в собственные переживания. И чем больше я погружался вглубь, тем сильнее становилось мое ощущение, что истина, к которой меня призывает мой внутренний голос, все ближе.

И вот однажды глубинное желание сердца и жажда ума сошлись в одной точке. Ощущение глубочайшего знания пришло с ощущением глубочайшего покоя и удовлетворения в момент контакта с моим высшим Я, с Богом, что ближе всего ко мне. (28) И я осознал, что всё сущее живо, разумно и благостно. Даже когда в зеркале сознания оно не видится таковым. Особенно когда оно не видится таковым, ибо это возможность пробуждения и обновления зеркала.

V. Свет звезд

И в такой момент пробуждения становится понятно, что эти представления не самодостаточны. Пытаясь закрепиться, они ссылаются друг на друга в своих объяснениях. Но убери одно - посыплются и все остальные.

И тем не менее они полезны. Они полезны, потому что создают совершенный контекст, холст с темными тонами, лишь на фоне которых может проявиться свет. Ведь на светлом небе не видны звезды. А ведь каждая звезда прекрасна, но без темного неба великолепие звезд так бы и оставалось незримым.

И только когда темнота представляется нашим единственным небом, страдания кажутся неизбежными и даже необходимыми. Они действительно оборачиваются реальностью по вере нашей (Мф. 9:29), из инструментов опыта превращаясь в сам опыт нашей жизни.

Кьеркегор почти всю жизнь прожил под темным небом. Он обладал невероятно чувствительной натурой, незаурядным интеллектом и высокой творческой потенцией. Родившись именно в том месте и времени, он прожил самую вершину и остроту реальности своей культуры - квинтэссенцию западного индивидуализма. Это фатальная отчужденность и обреченность, доведенная до абсурда и возведенная на пьедестал величия как центра человеческого бытия. Это феноменология ада, прожитая и осмысленная в такой полноте, на которую был способен лишь такой гений, как Кьеркегор.

Но даже в эту «тьму внешнюю» (Ев. Мф. 8:12, 22:13) проникает божественный свет. Ведь находясь на самом дне, спускаться больше некуда и ничего не остается, кроме как оттолкнуться наверх, или, говоря более точно, заглянуть внутрь. Страдания помогают сбросить все ложное. Невозможность разрешить их самостоятельно доводит до отчаяния - состояния, в котором я понимаю, что не могу разрешить это самостоятельно. Я испробовал все, что я знал, но все равно не вижу выхода.

Но именно тогда трансформация становится возможной. Только когда я испробовал все, что уже знал сам, и это не принесло желаемого, я готов двигаться дальше. Я обращаюсь за помощью. И это помогает. Я сталкиваюсь с новым, мое сознание расширяется. Мне становится легче. Но всё же остаются вопросы, с которыми мне нужно столкнуться и разрешить их в одиночестве.

И, пытаясь сделать это, я снова сталкиваюсь со своей ограниченностью. И если я не останавливаюсь, то в какой-то момент я осознаю, что мой ум по своей природе ограничен. Что он не способен дать мне то, чего я так ищу. Даже если я не могу сформулировать, даже если я не могу понять То, к чему я так стремлюсь. Глубинная неудовлетворенность останется. Внутренний зов к Большему остается.

И однажды я перестаю цепляться за свои концепции о себе и о мире. И открываю свое сердце тому, что выходит за ограничения моего ума - вере. В этом процессе я все больше и больше погружаюсь вовнутрь, пока однажды, дойдя до самой сердцевины своего существа, я не встречаюсь с тем, где и жил этот зов - со своим божественным началом, высшим Я, Абсолютом.

Такой контакт смывает ложные представления о реальности, полностью преображая мою жизнь (существование). Происходит озарение: вера превращается в знание. Знание - в опыт. Опыт становится сознанием. А сознание производит жизнь. Цикл замыкается. Круг пройден. Завершенность. Пробуждение. Начало нового цикла…

Даже у Кьеркегора, блуждающего в лабиринте страданий, были моменты, когда он выходил за пределы своих убеждений к необусловленному и самодостаточному счастью:

Это чистое бытие, отсутствие всякой нужды и нехватки, полнота и единство, выходящие за пределы человеческих иллюзий, раскрывается Кьеркегором в одной из его позднейших работ «Полевая лилия и птица небесная» (29). Написанная в виде трех бесед под собственным именем в 36-летнем возрасте, она подробно раскрывает состояние безусловной радости и то, каким образом возможно пребывание в ней:

Обычно человек гордится способностью говорить - вслух или мысленно. Но вся эта активность ума становится ширмой между человеком и Реальностью. Активность ума - это форма отсутствия. Говоря и думая, мы не слышим. Говоря и думая, мы не здесь, мы не присутствуем. Лилия не говорит и не обдумывает - и именно поэтому присутствует, находится в здесь и сейчас. Но что такое это здесь и сейчас? Это то, что существует само по себе, до всяких концепций и представлений, это то, что есть - Само Бытие. И когда мы присутствуем в Нем в чистом виде - мы переживаем безусловную радость и любовь, состояние и сущность Бога.

Таким образом, радость - это не просто переживание, это онтологическая категория, это состояние бытия! Моего бытия, если я того пожелаю. Ведь я сам выбираю, что я есть. Кто я есть. Это вопрос чистого самоопределения.

На протяжении всей человеческой истории я определяю себя каким угодно, но только не божественным: отделенным от Жизни, немощным, ущербным, неполноценным и осужденным, оторванным от внутренней мудрости и своей правды, вынужденным полагаться на внешние авторитеты: религии, правительства, ученых и философов. И сейчас настает момент пробуждения. Момент, когда я способен видеть собственные иллюзии и выходить за их пределы. Момент, когда каждый из нас начнет задавать себе главный вопрос: Кто я есть?

Отсылки

1. «Наша жизнь — это то, во что ее превращают наши мысли» — Марк Аврелий. «К самому себе» («Наедине с собой»), Книга 4.3.

   «Людей мучают не сами вещи, а представления о них» — Эпиктет. «Энхиридион» (Краткое руководство), Глава 5.

   «Разум предваряет все состояния. Разум — их вождь, они созданы разумом. Если кто-либо говорит или действует с нечистым разумом, страдание следует за ним, как колесо за копытом вола» — Будда. «Дхаммапада», Глава 1.

2. «Психологическое правило гласит: когда внутренняя ситуация не осознаётся, она проявляется вовне как судьба. То есть пока человек остаётся внутренне нераздельным и не осознаёт свою внутреннюю противоположность, мир вынужден разыгрывать этот конфликт вовне и разрываться на противоположные половины» — К. Г. Юнг. «Aion: Исследования феноменологии самости», 1951, CW 9ii, §126.

   «Главная задача человека в жизни — родить самого себя, стать тем, чем он потенциально является. Самый важный плод его усилий — его собственная личность» — Эрих Фромм. «Человек для себя» (Man for Himself), 1947, гл. 4 «Problems of Humanistic Ethics».

   «Не заботьтесь о свободе. Сначала увидьте, что вы в тюрьме: тюрьме социальной, экономической, политической, религиозной, тюрьме, которую вы сами создали из своих желаний, амбиций, страхов и удовольствий. Когда вы поймёте свою тюрьму… тогда из этого рождается свобода» — Дж. Кришнамурти. Из бесед, опубликованных на jkrishnamurti.org («Don’t bother about freedom. First, see that you are in prison…»).

   «У человека можно отнять все, кроме одного: последней земной свободы — выбирать свое отношение к любым данным обстоятельствам, выбирать собственный путь» — Виктор Франкл. «Сказать жизни „Да!“: Психолог в концлагере».

3. «Где есть боль, туда приходит исцеление; где есть низость, туда приходит вода. Если хочешь воды, добудь жажду, чтобы вода забила ключом и сверху, и снизу» — Джалаладдин Руми. «Маснави-и Ма’нави», Книга 3.

4. «Нет худшей болезни для души, о гордец, чем это притворство в совершенстве. Сердце и глаза должны долго истекать кровью, прежде чем самодовольство отпадет» — Джалаладдин Руми. «Маснави-и Ма’нави», Книга 1.

   «Бог переводит тебя из одного чувства в другое и учит посредством противоположностей, чтобы у тебя было два крыла для полета, а не одно» — Джалаладдин Руми. «Маснави-и Ма’нави», Книга 2.

5. «Человек — это существо, чье бытие заключается в том, что оно само для себя является вопросом».

   «Только в молчании зовёт совесть; то есть зов исходит из беззвучности жуткого [Unheimlichkeit], и Dasein, которому он адресован, призывается этим зовом обратно в тишину самого себя» — Мартин Хайдеггер. «Бытие и время», 1927

   «Ахам („Я”) известно каждому. Брахман пребывает как Ахам в каждом. Найди это „Я”. „Я” уже есть Брахман» — Шри Рамана Махарши. «Беседы с Шри Раманой Махарши».

6. «Сущность человека покоится в том, что он востребован Бытием и предназначен для его хранения» — Мартин Хайдеггер. «Письмо о гуманизме», 1947.

   «Жаждущий стонет: “О вкуснейшая вода!” Вода взывает: “Где тот, кто выпьет меня?” Жажда в наших душах есть магнетизм Воды: Мы — это Она, а Она — это мы» — Джалаладдин Руми. «Диван-и Шамс Тебризи».

   «Я есмь Брахман» (Ахам Брахмасми) — Брихадараньяка-упанишада, 1.4.10.

   «Ты есть То» (Тат твам аси) — Чхандогья-упанишада, 6.8.7.

7. Отражение некоторых своих переживаний в последствии я встретил в Евангелие от Фомы: «Пусть тот, кто ищет, не перестает искать до тех пор, пока не найдет, и, когда он найдет, он будет потрясен, и, если он потрясен, он будет удивлен, и он будет царствовать над всем» — Евангелие от Фомы, логия 2.

8. «Не придет Царствие Божие приметным образом, и не скажут: вот, оно здесь, или: вот, там. Ибо вот, Царствие Божие внутрь вас есть» — От Луки 17:20–21.

   И также: «Если те, которые ведут вас, говорят вам: Смотрите, царствие в небе! — тогда птицы небесные опередят вас. Если они говорят вам, что оно — в море, тогда рыбы опередят вас. Но царствие внутри вас и вне вас» — От Фомы, логия 3.

   «Когда вы рождаете это в себе, то, что вы имеете, спасет вас. Если вы не имеете этого в себе, то, чего вы не имеете в себе, умертвит вас» — От Фомы, логия 70.

   «„Я Есмь” — это дверь. Оставайся у неё, пока она не откроется. На самом деле она открыта — просто ты не у неё» — Шри Нисаргадатта Махарадж. «Я есть То».

   «Познай самого себя, и ты познаешь богов и Вселенную» — Изречение Семи мудрецов, начертанное на Храме Аполлона в Дельфах.

9. Принцип качественного перехода, прыжка между стадиями существования подробно описан в «Заключительное ненаучное послесловие к „Философским крохам“» (1846) — Сёрен Кьеркегор.

10. Мой духовный путь, созвучен описанному испанским мистиком 16 века Иоанном Креста в трактатах «Восхождение на гору Кармель» и «Тёмная ночь души».

11. «Человек творится по образу и подобию» — Бытие 1:26–27.

12. «Не принимайте ничего на веру лишь потому, что: так говорят традиции или священные писания; это кажется логичным или правдоподобным; так учит ваш наставник. Но когда вы сами на своем опыте узнаете, что эти вещи благородны, одобряются мудрыми и ведут к благу и счастью — тогда принимайте их и следуйте им» — Будда. «Калама-сутта».

    «Вера — это лишь семя, а плод — это прямое знание, полученное через личный опыт и медитацию» — Будда.

13. В качестве аналитической рамки, примененной к себе и Кьеркегору, я использовал типологию описанную в «Единение с Богом» — Нил Доналд Уолш. «Communion with God».

14. Эстетическая стадия. «Или — или» (Enten — Eller). Часть I, 1843; «Стадии на жизненном пути» (Stadier paa Livets Vei), 1845 — Сёрен Кьеркегор.

15. Этическая стадия. «Или — или» (Enten — Eller), 1843. Часть II; «Стадии на жизненном пути» (Stadier paa Livets Vei), 1845 — Сёрен Кьеркегор.

16. Религиозная стадия. «Страх и трепет» (Frygt og Bæven), 1843 — Сёрен Кьеркегор (под псевдонимом Йоханнес де Силенцио).

    «Заключительное ненаучное послесловие к “Философским крохам”» (Afsluttende uvidenskabelig Efterskrift), 1846 — Сёрен Кьеркегор (под псевдонимом Йоханнес Климакус).

    «Болезнь к смерти» (Sygdommen til Døden), 1849 — Сёрен Кьеркегор (под псевдонимом Анти-Климакус).

17. «Загляни внутрь себя. Внутри — источник добра, который никогда не иссякнет, если ты будешь постоянно раскапывать его» — Марк Аврелий. «К самому себе», Книга 7.59.

18. Первичное сознание. Широчайшая самоидентификация, к которой в общении с Моисеем прибегает Бог: «Я есмь Сущий» — Исход 3:14.

    «„Я Есмь” — это имя Бога. Из всех определений Бога ни одно не выражено так точно, как библейское „Я Есмь Сущий” в третьей главе Книги Исход. Есть и другие речения — Ахам Брахмасми, Сохам, — но ни одно не столь прямо, как Иегова — „Я Есмь”» — Шри Рамана Махарши. «Беседы с Шри Раманой Махарши», беседа 106.

    То же самое, но в нетеологическом аспекте, завуалировано описывает Хайдеггер:

    «Простота хранит в себе загадку пребывающего и великого. Безотлагательно нисходит оно к людям, но требует долгого вызревания» — Мартин Хайдеггер. «Проселочная дорога», 1949.

    «Жительствовать [wohnen], быть умиротворённым, означает оставаться в мире, в свободном просторе, который оберегает каждую вещь в её собственной сущности. Основная черта жительствования — это сбережение и хранение» — Мартин Хайдеггер. «Строить, жительствовать, мыслить», 1951.

    Я увидел, что чистая безвещественная естность это и есть та полнота присутствия, на которую ссылался Хайдеггер, далее он поясняет:

    «Мыслить значит внимать присутствию присутствующего: дать тому, что лежит перед нами в мире, лежать перед нами, и в то же время принять это сердцем — сохранить в том единственном месте, где оно сохраняется надёжно: в мышлении нашего собственного бытия» — Мартин Хайдеггер. «Что зовётся мышлением?», 1952.

    «Мы должны оставить вещи в покое, в их собственной сущности… Это состояние мы называем отрешенностью (Gelassenheit) от вещей» — Мартин Хайдеггер. «Отрешенность», 1955.

    Любопытно, что Хайдеггер по сути нетеологическим языком пересказывает католического мистика Мейстера Экхарта:

    «Быть полным вещей — значит быть пустым от Бога; быть пустым от вещей — значит быть полным Бога» — Мейстер Экхарт. «Духовные проповеди и рассуждения».

19. Вера в смерть возможна лишь при вере в отделенность, ибо только тогда появляется отдельное конечное “я”: «Смотри на этот мир как на пустой. Всегда осознанный, разрушивший веру в “я”, ты сможешь победить смерть. Тот, кто так смотрит на мир, не виден для Царя Смерти» — Будда. «Сутта-нипата, 1119».

20. «[Некий человек сказал] ему: Скажи моим братьям, чтобы они разделили вещи моего отца со мной. Он сказал ему: О человек, кто сделал меня тем, кто делит? Он повернулся к своим ученикам, сказал им: Да не стану я тем, кто делит!» — Евангелие от Фомы, логия 72.

21. Такой опыт и есть та суть бытия, о которой говорит Хайдеггер: «Мир становится объектом, и человек становится субъектом, который этот мир представляет и упорядочивает. Но в этом порядке сама суть бытия оказывается забытой» — Мартин Хайдеггер. «Время картины мира», 1938.

22. Помимо сердца восточной философии, сознание божественного единства встречается многочисленно и в христианских источниках:

    «Я — свет, который на всех. Я — все: все вышло из меня и все вернулось ко мне. Разруби дерево, я — там; подними камень, и ты найдешь меня там» — Евангелие от Фомы, логия 77.

    «Тот, кто напился из моих уст, станет как я. Я также, я стану им, и тайное откроется ему» — Евангелие от Фомы, логия 108.

    «Я и Отец — одно <…> Иудеи сказали Ему в ответ: не за доброе дело хотим побить Тебя камнями, но за богохульство и за то, что Ты, будучи человек, делаешь Себя Богом <…> Иисус отвечал им: не написано ли в законе вашем: Я сказал: вы боги?» — От Иоанна 10:30–34.

    «Да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино» — От Иоанна 17:21.

    «…ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне <…> Истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне» — От Матфея 25:35–40.

    «Ибо, как тело одно, но имеет многие члены, и все члены одного тела, хотя их и много, составляют одно тело, — так и Христос» — 1-е Коринфянам 12:12–14.

    «Нет уже Иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе» — Галатам 3:28.

    «Когда вы сделаете двух одним, вы станете Сыном человека, и, если вы скажете горе: Сдвинься, она переместится» — Евангелие от Фомы, логия 106.

    И то же встречается в исламском мистицизме: «Бываю правдивым, бываю лжецом — все равны, то светлый араб я, то чёрен лицом — все равны. Я буря и прах, я вода и огонь, я слыву порой благородным, порой подлецом — все равны» — Джалаладдин Руми. «Диван-и Шамс Тебризи».

    И у стоиков: «Все переплетено друг с другом, и связь эта священна… Ибо мир един из всего, и Бог один во всем, и материя одна, и закон один» — Марк Аврелий. «К самому себе», Книга 7.9.

23. «Беден не тот, у кого слишком мало, а тот, кто жаждет большего» — Сенека. «Нравственные письма к Луцилию», Письмо 2.

    «Бережливость сама по себе — великое богатство» — Сенека.

    «Самое большое богатство — это отсутствие сильных желаний» — Эпиктет. «Беседы».

    «Тому, кому малого недостаточно, ничего не будет достаточно» — Эпикур. «Ватиканские изречения», 68.

24. Будда красиво выразил это в сутрах:

    «Даже если у человека осталось совсем немного, даже если он сам находится в нужде, он всё равно должен давать. Ибо даяние в нужде — это то, что приносит величайший плод» — Будда. «Самъютта-никая», 1.32.

    «Если бы существа знали, как знаю я, плод даяния и разделения, они не ели бы, не поделившись, и пятно скупости не овладевало бы их умом. Даже если это был бы их последний кусок, последний глоток — они не ели бы, не поделившись с тем, кто готов принять» — Будда. «Итивуттака», 26.

25. «Не судите, да не судимы будете. Ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить» — От Матфея 7:1–2.

    «Возлюби ближнего твоего, как самого себя» — От Матфея 22:39; От Марка 12:31; От Луки 10:27.

26. «И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь? <…> Лицемер! вынь прежде бревно из твоего глаза и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего» — От Матфея 7:3–5; От Луки 6:41–42.

    «Легко заметить чужие ошибки, но свои собственные — увидеть трудно. Ошибки других человек развеивает, как шелуху, но свои прячет, как искусный игрок прячет плохую кость» — Будда. «Дхаммапада», 252.

27. «Я знаю только то, что ничего не знаю, но другие не знают и этого» — Сократ. «Апология Сократа».

28. «Впрочем, вы имеете помазание от Святаго и знаете всё… и не имеете нужды, чтобы кто учил вас» — 1-е Иоанна 2:20, 27.

    «…вложу закон Мой во внутренность их и на сердцах их напишу его… И уже не будут учить друг друга… говоря: “познайте Господа”, ибо все сами будут знать Меня…» — Иеремия 31:33–34.

    «Поэтому, Ананда, будьте сами себе светильниками, будьте сами себе прибежищем и не ищите иного прибежища; пусть Дхамма (Истина) будет вашим светильником, пусть Дхамма будет вашим прибежищем и не ищите иного прибежища» — Будда. «Махапариниббана-сутта».

29. «Полевая лилия и птица небесная» — Сёрен Кьеркегор. Название работы и прямая отсылка к Нагорной проповеди (От Матфея 6:26–28).